Она ещё пытается делать вид, что спит. Дышит ровно, но каждый вздох — предательская дрожь. Отец скользит ладонью по её обнажённой спине, и пальцы его нагло задерживаются там, где кожа переходит в упругую округлость ягодиц. Слышен его сбитый шёпот, смешанный с запахом пота и одеколона: «Тсс, малышка, не дёргайся... мама услышит». Эмми вжимается в прохладную простыню, чувствуя, как его дыхание обжигает затылок, а жёсткие пальцы сжимают бедро — до синяков, до боли, до того сладкого ужаса, когда тело перестаёт слушаться. Она пытается выскользнуть, но его рука уже подбирается к животу, настойчиво раздвигая её ноги коленом. — Ты же моя девочка... — хрипит он, и влажный язык проводит дорожку по позвоночнику, заставляя её выгнуться навстречу неволе. С каждым толчком её пальцы впиваются в подушку, а по губам срывается сдавленный стон, который он ловит своим ртом. Теперь она — его молчаливая кукла, доступная в любой щели этого дома, на холодном полу кухни, у стены в коридоре, где он грубо задирает её юбку и зажимает рот ладонью, пока по её ногам стекает липкое доказательство его власти. И каждый раз одно и то же: «Ни слова, Эмми. Или всё повторится снова».