Щелчок замка — и привычный мир летит в жопу. Она холодна, стерва. Недотрога, мать её. Отказ, поджатые губы, скрещенные руки. Но я слышу это. Тонкий, влажный звук из соседней комнаты, от которого член наливается свинцом, а в башке мутнеет. Заглядываю — и ебаться мне в радугу. Мачеха, эта сочная, спелая сука, развалилась в кресле. Пальцы летают по мокрой, блестящей киске, вырывая из горла хриплые стоны. Она запрокинула голову, грудь вздымается, соски — два тугих, тёмных горошка, мокрых от слюны. Шлюха, которая знает, чего хочет. Я у двери, сжимаю ствол, уже твёрдый до боли. Смотрю, как её пальцы входят в неё, как она выгибается, как дрожит её клитор. Она чувствует мой взгляд. Открывает глаза — мутные, голодные. Улыбается, раздвигает бёдра шире. Ну что, детка, хочешь трахнуть свою будущую мамочку? Подлетаю. Она хватает мой член губами, жадно, глубоко, с хлюпаньем, едва не заглатывая яйца. А потом прыгает на меня, как черти на грешные души. Её соки текут по моим бёдрам, она вбивается, хрипя: «Да, сынок, глубже, порви эту старую пизду!» И тут — дверь. Она стоит. Моя недотрога. Смотрит, как мачеха скачет на моём стояке. Но вместо крика — её руки ползут вниз, к собственным трусикам. Ещё одна развратная сучка проснулась. Она подходит, лижет её соски, потом — мои губы. Втроём мы тонем в этом липком, горячем месиве, где нет ни стыда, ни имён — только влажные рты, тугие дырочки и бесконечное, жадное «дай мне ещё».