Она ещё сама не поняла, дурочка: что её ломает сильнее — этот чёртов ритм дредов, хлещущих по спине, или толстый ствол, разрывающий её изнутри? Но когда он толкает её на колени перед своей ширинкой — выбор исчезает. Губы уже тянутся к головке, влажные, жадные, а пальцы впиваются в его бёдра, чтобы не сорваться с этого дикого темпа. Он входит в её рот — глубоко, до спазма в горле, и она закатывает глаза, давясь слюной и собственным стоном. Каждый дюйм его члена — как наказание, за которое она готова молиться. Потом разворачивает раком, вжимает лицом в постель — и вбивается в неё с такой силой, что кровать скрипит в такт с её хриплым «да-да-да-да». Её киска хлюпает, сжимается, не отпускает — хочет ещё, глубже, злее. Он шлёпает по ягодицам, оставляя красные следы, и шепчет на ухо: «Нравится, шлюха? Скажи, что нравится». А она уже не помнит ни про какие дреды — только этот толстый, влажный, горячий ствол, который трахает её до потери пульса, до белых искр перед глазами. И когда он кончает, заливая её изнутри — она вздрагивает, выгибается и кончает сама, без рук, насквозь мокрая и счастливая.