Она думала, что умеет готовить, пока не попробовала его главное блюдо. Этот сосед-перец не просто знает, где вилка лежит — у него между ног такой черен, что любая повариха облизнется, даже не попробовав супа. Каждую неделю он заявляется к ней с одним и тем же голодным взглядом: сначала жрёт её стряпню, нахваливает, утирает жирные губы, а потом расстёгивает ширинку и подаёт десерт — свой тяжелый, пульсирующий хрен, от которого у неё слюни текут ещё до того, как он входит. Она уже знает этот ритуал: на кухне пахнет жареным мясом, а в трусиках — влажным ожиданием. Он садится напротив, жуёт, смотрит, как она нервно облизывает губы, и медленно поглаживает себя через джинсы. К тому моменту, как тарелка пустеет, его член уже стоит твёрдый, наливной, с блестящей головкой, готовой раздвинуть её мокрые складки. Она не ждёт, пока он скомандует — сама заползает под стол, берёт в рот этот горячий ствол, чувствуя, как соль его кожи смешивается с её голодом. Он запускает пальцы ей в волосы, тянет, заставляя глотать глубже, пока её горло не начинает сжиматься вокруг него спазмами. А потом — резко подхватывает её задницу, ставит раком прямо на край стола, и входит одним толчком, глубоко, до самого нёба матки. Её стоны смешиваются с хлюпаньем слюны и соков, тарелки дребезжат, а он вбивается в неё, как голодный зверь, шепча: «Жри, сука, это и есть твой ужин». Она кончает первой — резко, с криком, разливаясь по его члену горячей волной, но он не останавливается, пока не заливает её всю изнутри, тяжело дыша и кусая её за плечо. Потом они валятся на пол, мокрые, липкие, и она знает: завтра он снова придёт — жрать и трахать. И её сердце, и её киска уже скучают по этому сочному соседскому огурцу.