В комнате висит густая тишина, разбавленная только её тяжелым дыханием и звоном её же браслетов. Сумка у ног, пальцы дрожат, а в глазах — упрямство пополам с желанием сбежать. Он врывается без стука, и атмосфера взрывается статикой. Не спрашивает, просто рявкает: «Куда намылилась, шалава?» Она сверкает зрачками, твердит про уход, но каждое её слово только сильнее взвинчивает эту пружину. Он срывается. Грубая хватка в волосы — её голова запрокинута, шея обнажена, кожа горит под пальцами. Пощёчина? Нет, это не просто удары — это утверждение власти. Она всхлипывает, но не ломается. А он уже расстегнул ширинку, и перед её губами покачивается налитой, кривой от злости ствол. Мокрый кончик, дрожащая вена — он водит им по её губам, дразнит, не позволяет сглотнуть. "Хотела сбежать? — хрипит он. — Сначала отработай, сучка." Она ненавидит, но подчиняется. Губы смыкаются на головке, язык описывает влажные, жадные круги. Она скулит, заглатывая до корня, чувствуя солоноватую горечь прелюдии. Он рвёт её за затылок, насаживая на свой член, пока слюна не течет по подбородку, а в горле не начинает саднить. Каждый толчок — это "ты моя", каждый влажный хлюп — признание поражения. Он мычит, сжимая её челюсть, и спускает горячими, толстыми струями прямо в горло, заставляя проглотить всё до капли. Глотая, она чувствует его дрожь и своё унижение — сладкое, вязкое, как сперма на языке.