Чёрт, время идёт, а он всё помнит — ту самую, в которую влюбился щенком, но так и не посмел даже дотронуться. Сжимал кулаки в карманах, глотал слюну и смотрел, как она улыбается другим. А теперь она здесь — разбитая, мокрая, пахнет чужим потом и слезами. Только её губы уже не дрожат от обиды — они жадно впиваются в его член, втягивая его до самого горла, будто хотят наверстать все пропущенные годы. Каждый всхлип, каждый влажный звук — как мольба о прощении. Она не просит — она берёт, насаживаясь на него мокрой, разгорячённой киской, сжимаясь так, что у него темнеет в глазах. Сука, столько лет мечтал, а теперь она сама течёт на его ствол, дрожит, кусает губы и шепчет: «Трахай меня, как последнюю шлюху, раз уж я твоя…». И он вбивается в неё грубо, глубоко, каждый толчок — как выстрел в прошлое. Стоны, сбитое дыхание, хлюпающий звук её влажной плоти — и этот финал, когда она выгибается, и крик застревает у неё в горле, а он кончает в неё тёплой, густой волной, крепко сжимая бёдра. Наконец-то, сука. Теперь она помнит, чей она вкус.