Виктор давно сгорал в этой тихой, запретной одержимости. Каждый раз, видя, как мачеха поправляет трусики или тянется за чашкой, у него вставал колом — он хотел трахнуть эту сладкую зрелую сучку так, чтобы она забыла, как дышать. И в тот вечер, когда отца не было, она вышла к нему в чёрном кружевном белье, обтягивающем каждую складочку, и он просто слетел с катушек. Он срывал с неё кружево, зубами стягивая трусы, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками, а она вся дрожит от предвкушения. Пальцами сжал её сочную грудь, провёл языком по набухшему соску, заставляя её выгнуться дугой и застонать — громко, с хрипотцой. Его ствол уже вырывался из штанов, мокрый от смазки, он раздвинул её бёдра и вошёл в неё сразу, глубоко, до упора, чувствуя, как её горячая киска сжимает его, как в тиски. — Ты моя, поняла? — рыкнул он, вбиваясь в неё снова и снова, слушая её сбитое дыхание и сладкие всхлипы. Каждый толчок — это грязный, влажный шлепок тел, пот, жар, запах секса. Она уже изнывала, царапая ему спину, умоляя взять её жёстче. И он брал — до тех пор, пока не взорвался внутри неё горячей струёй, заставляя её кончить вместе с ним, выгибаясь в сладкой агонии.