Она раздвинула ноги чуть шире, и этот запах — смесь духов, пота и предвкушения — ударил ему в голову. Племянник знал: она ждала этого так же долго, как и он. Тётя сама скользнула ладонью по его затылку, вжимая лицом в себя — настойчиво, жадно. Он впился языком в её спелую промежность, раздвигая складки, чувствуя, как она вздрагивает и стонет, закусывая губу. Её пальцы вцепились ему в волосы, а бёдра начали двигаться в такт его рту — медленно, тягуче, как патока. «Давай, малыш, покажи, как ты меня хотел», — шепнула она хрипло, и её голос резанул по нервам электричеством. Она взяла его член в рот, не спеша, смакуя каждый сантиметр, как самую дорогую конфету. Глаза закрыты, щёки втянуты — она работала языком и губами так, будто всю жизнь только и ждала этого болта. Потом он трахал её в ракушку — глубоко, до хруста позвонков, шлёпая по мокрым бёдрам так, что звук разлетался по комнате. Она мычала, кусая подушку, а из неё текло на простыню липким ручьём. Позы менялись, как в танце: наездница, ложки, раком у зеркала, где он видел, как её сиськи мотаются, а она сама себя пальцами доводит до дрожи. Когда всё кончилось, они лежали, переплетённые мокрыми телами, и её дыхание щекотало ему шею. Она прошептала: «Чёрт, мальчик… ты разбил мне таз». А он только улыбнулся, зная, что завтра повторится.